A Russian fanfiction published under the name Илья Северный.
Город назывался просто: Объект-12.
Так писали на пропусках. Так говорили по радио. Никто не говорил его вслух, как будто имя могло что-то испортить.
Я живу здесь шестнадцать лет. Здесь всегда холодно, но раньше это был нормальный холод. Такой, который скрипит под ботинками и делает людей честнее. Теперь холод другой. Он как будто ждёт.
Сначала закрыли ворота. Это не было страшно — у нас их всегда закрывают. Потом перестали пускать поезда. Потом в школе сказали, что каникулы продлятся, потому что «эпидемиологическая обстановка». Все смеялись. В ЗАТО смеются тихо.
Гриб появился не сразу.
Сначала исчезли разговоры.
Люди стали меньше смотреть друг на друга. В подъезде перестали здороваться. В очереди за хлебом стояли молча, как будто слова могли заразить. Мама сказала, что это хорошо — меньше паники. Папа ничего не сказал. Он работал на станции очистки и приходил домой с запахом сырого подвала.
Я заметил гриб в феврале.
Он рос в вентиляции, белый, с синими прожилками, как иней, который забыл, что он лёд. Он не двигался. Он просто был. Как город.
Говорили, что в тёплых местах заражённые бегают, кричат, кусаются. У нас они стояли. Сидели. Лежали. Смотрели. Гриб замёрз, но не умер. Он стал медленным. Зато умным.
Первым изменился дядя Коля с третьего этажа. Он перестал выходить, но свет у него горел всегда. Потом он начал писать записки и клеить их на дверь:
«Не шумите. Он слышит».
Никто не знал, кто «он». Никто не спрашивал.
Когда солдаты пришли в наш подъезд, они были в масках и с огнемётами. Это выглядело нереально, как игра. Только пахло настоящим дымом. Они сожгли вентиляцию. Гриб трескался, как лёд на реке. Но под ним было ещё. Глубже.
Один солдат снял маску и закашлялся. Не сильно. Тихо. Через два дня он сидел у входа в город и не пускал никого. Даже своих.
Я видел ведьмака по дороге к ТЭЦ.
Не настоящего, конечно. Просто человек с двумя мечами — один нормальный, другой странный, с чёрным налётом. Он шёл медленно, потому что тут все ходят медленно. Быстро нельзя. Гриб любит резкие движения.
— Ты местный? — спросил он.
Я кивнул.
— Тогда скажи: кто тут главный?
Я хотел сказать «начальство», «военные», «город». Но сказал:
— Холод.
Он усмехнулся, как будто понял.
Гриб не делал из нас монстров сразу. Он делал из нас правила. Кто с кем говорит. Кто кому верит. Кто остаётся дома. Кто идёт дежурить у ворот, даже если не надо. Он пророс между людьми, а не только в них.
В марте отключили интернет.
В апреле — радио.
В мае стало тихо так, что слышно было, как город дышит через трещины.
Я пишу это, потому что бумага ещё помнит тепло.
Потому что гриб медленный, но память быстрее.
Потому что если нас не спасут, то пусть хотя бы знают: мы не сошли с ума. Мы просто замёрзли вместе.
Говорят, весной всё оттаивает.
Я не уверен, что хочу этого.
Иногда замёрзшее зло — единственное, что держит форму.
Запись из тетради. 17 марта.
Чернила плохо пишут. Ручка замерзает быстрее, чем мысли.
Я держу тетрадь под курткой, как что-то живое.
Сегодня я понял: гриб не захватывает город. Он его организует.
На улице −28. Люди двигаются по новым маршрутам, как будто кто-то незаметно переставил стены. В магазин ходят по очереди, хотя никто этого не объявлял. У подъезда всегда кто-то стоит. Не охраняет — присутствует.
Гриб в вентиляции стал толще. Он не белый больше, а серый, как старая бумага. Если долго смотреть, кажется, что он повторяет узоры города: коридоры, тупики, закрытые зоны.
Мама сказала, что мне нельзя выходить после шести.
Не потому что опасно.
Потому что «так принято».
Это новое слово.
Принято.
Я боюсь, что если перестану писать, он вырастет и здесь, между строк.
Я встретил Аню вечером, у теплотрассы. Мы раньше вместе ходили в школу. Раньше — смешное слово, как будто было до.
— Ты тоже слышишь? — спросила она вместо приветствия.
— Что?
— Как город стал тише. Не пустым. А… плотным.
Мы стояли, дышали паром. Он висел между нами и не исчезал.
— Ты видел тех, кто у ворот? — продолжила она. — Они не заражённые. Они просто… не уходят.
— Может, им приказали, — сказал я.
Она покачала головой.
— Приказы кончаются. Привычки остаются.
Я рассказал ей про человека с двумя мечами. Она усмехнулась, но не так, как раньше.
— Мифы тоже выживают, — сказала она. — Особенно в закрытых городах. Нам всегда нужен кто-то, кто придёт извне и всё решит.
— А если он не решает? — спросил я. — Если он просто уходит дальше?
Аня посмотрела на трубы, обросшие инеем и чем-то ещё.
— Тогда остаёмся мы. И гриб.
Мы молчали. Это было нормально. Молчание здесь стало способом разговора.
— Я хочу уйти, — сказала она вдруг. — Пока он не дорос до мыслей.
— Куда? — спросил я.
— Куда угодно, где люди ещё спорят. Где не всё принято.
Я знал, что за воротами холоднее. И страшнее.
Но здесь гриб знал наши имена.
— Если уйдёшь, — сказал я, — ты станешь для города пустотой.
— А если останусь, — ответила она, — я стану для него почвой.
Мы стояли долго. Потом она шагнула назад, как будто отрепетировала это движение заранее.
— Если весной всё оттает, — сказала она, — не верь сразу. Некоторые вещи лучше ломать, чем размораживать.
Она ушла по тропе, которую никто не прокладывал, но все видели.
Последняя запись. 2 апреля.
Аня не вернулась.
Гриб в вентиляции дошёл до потолка.
У ворот стоит меньше людей, но они стоят ровнее.
Я понял, почему он замёрз.
Чтобы мы привыкли.
Если кто-то найдёт эту тетрадь, знайте:
город не пал.
он научился жить иначе.
А это иногда страшнее конца света.